Mishonet, 2007
Вначале он пел рок.
Юный, горячий, совсем еще неопытный и яростно рвущийся в бой. Голос его был сочен, силен и дерзок. Он знал о своей силе, мечтал покорить мир, и море было ему по колено: он рычал грозно и весело, и хрипло нашептывал, и, шутя, брал ноты чистые, высокие и прекрасные, и зло хохотал, и срывался в головокружительный фальцет. То была вакханалия вокала могучего, недавно родившегося. Кто-то считал, что он забивал микроскопом гвозди. Что ж, пусть так, но уже и тогда он был велик. В общем-то, он часто пел ерунду. Но то, что он творил своим голосом, обрамленным в совсем пока еще простенькую оправу рок-музыки, не укладывалось ни в какие рамки. С самого начала он постиг эту странную науку обольщения - обольщения звуком, а благодаря невероятной пластичности быстро освоил сумасшедшие вокальные кульбиты, и стал в них как дома, стал в них как рыба в воде. Все это было легко для него, и очень скоро он понял, что может больше.

Тогда пришла пора «Соборов».
Он собирал рукоплещущие стадионы и дарил им вещи прекрасные и мелодичные - "La Manic", "Miserere", "Le temps des cathedrales"... Он отпускал свой расцветший голос в полет к нездешним берегам, и голос этот сиял и казался почти безбрежным. От красоты его щемило на сердце, и слезы наворачивались на глаза. Именно в ту пору его прозвали золотым.
Иногда он брал в руки гитару, и тогда вновь можно было услышать озорной рык, и нотки задора, и нахальное юное веселье... Но те, кто приходил его слушать, ждали и ждали "Соборов". И он улыбался, и пел их вновь и вновь, и пел "SOS", и пел "Aime", и пел "Vivo per lei", а глубоко-глубоко на дне глаз затаилась грусть. "Ему надо петь в опере!" - кричали знатоки, - "Такой же голос! Он может добиться всемирной славы!.."
Он кивал, улыбался вежливо и мягко, и продолжал делать то, что считал нужным.
Когда он потерял счет волнующимся морям людских рук там, внизу, он в последний раз тряхнул роскошной гривой волос под знаменитую "Мизерере" и… ушел со сцены. Отдых продлился год: когда он вернется, длинных кудрей уже не будет, их заменит короткая стрижка, к которой многим так сложно окажется привыкнуть. Не станет и свободных блуз навыпуск, и романтичной бородки - на смену им придет простая футболка и джинсы. Не будет и "Мизерере": теперь в его новой группе окажется добрая треть симфонического оркестра, но играть они будут… рок.

Так началась новая эпоха, эпоха "Мира наизнанку".
Он не просто пел, он неистовствовал. Он выворачивал перед нами свою душу. Так мы узнали его ярость, его отчаяние, его надежды, его слезы и его жестокость - все это было в голосе, в одном лишь голосе. Когда он пел, он забывался сам, и заставлял забывать себя тех, кто пришел его слушать – это было сильно, больно и… сложно. Он стал иным, он учился быть собою.
Кто-то пожал плечами, вздохнув о канувших в прошлое "соборах", чистых и воздушных, и отвернулся, но ему уже было плевать: он делал то, что хотел, делал то, что нравилось ему самому, упрямо идя вперед. На смену стадионам явились уютные маленькие залы, и скрипка стала верной спутницей его напряженного, натянутого как струна голоса. Он стал петь ниже, он стал петь жестче, а тембр его стал бархатным и обрел особую зрелую мягкость. Он учился.

Прошел еще год, и он сделал то, чего многие ждали давно, выпустив альбом прелестных рождественских песен, неувядающей классики, где Золотой Голос явил себя во всем величии, сопровождаемый блистательным эскортом монреальского симфонического оркестра. Он сделал это походя, как бы между прочим, не задерживаясь на месте и словно не видя в том большого события. Ведь впереди уже заманчиво маячил новый проект, "Дракула", и главная роль в нем - к нему-то, в поисках неизведанных берегов и новых горизонтов устремился теперь наш непоседливый Голос. А дальше был большой перерыв, и был долгий поиск, и был "Дракула" - прекрасный и ни на что непохожий, - сложная, глубокая вещь, о которой можно говорить долго, и все будет мало…

Сейчас ему сорок пять, и он поет джаз.
Я часто задаю себе вопрос: можно ли назвать настоящим джазом то, что делает он теперь?.. Сложно ответить. Широчайший репертуар, огромная палитра стилей и настроений, - от джаза настоящего до свежих, неожиданных аранжировок давно знакомых нам песен. Даже "Мизерере" он умудрился перепеть: в строгом костюме, вальяжно облокотившись о рояль и - с глазами, искрящимися отчаянным мальчишеским озорством.
Он забавляется, виртуозно плетя кружево звука, и в упоении выщелкивая пальцами ритм, и шепча, и рыча, и отправляя свой голос в прихотливый полет, и ловко жонглируя нотами, подкидывая и ловя их на лету. Он делает все, что хочет, потому что никогда не существовало для него правил: ведь "Corias" он украшал оперным вокалом, а на "Мизерере" срывался в рев. Теперь он может, кажется, почти все. И, научившись "вышибать голосом двери", как мечтал когда-то, он вдруг… обрел спокойствие. Не нужно больше раз за разом доказывать миру свое превосходство, некуда и незачем рваться. Он поет… Он поет!
Арсенал трюков богат, очень богат, но и сам он стал лаконичен. Он больше не расточает их бездумно, с беспечной легкостью юности, затем лишь, чтобы прихвастнуть вновь обретенным умением. Он стал спокоен и меток, как матерый хищник на охоте, он стал изящен и мудр.
А в искушенном его голосе появилась… загадка. Хрипловатый, нежный и терпкий, он может в следующий миг взлететь до небес нотой кристально-чистой, гордой, могучей, и рассыпаться мерцающим фейерверком в недосягаемой ночной вышине. Свободный и сильный, пьянящий, гибкий, неуловимо скользящий… это он, все эти слова - о нем.
Изысканный и опасный голос, дарящий наслаждение.

Но знаете, что самое чудесное?..
…Этого элегантного джазмена, этого мсье Таинственность, обладателя голоса волшебного и чарующего, а также целой коллекции новеньких, с иголочки, галстуков, можно порою застать в обстановке, весьма интригующей. Растрепанный и взмокший, в старой футболке и вытертых джинсах, он носится по сцене с микрофонной стойкой, лихо закинутой на плечо, неудержимый и горячий - как огонь, как ураган, как истинная стихия. В висках его серебрится седина, а глаза светятся веселым хмельным безумством.
Он снова поет… рок.